Блог портала New Author

Фант

Аватар пользователя zirotti
Рейтинг:
0

Весна, нагуляв тепла, только-только вступила в ту пору, когда любому, даже прожженому грешнику умирать как-то даже неуместно, что ли. В улицах цвикали пичуги, вовсю зеленела трава среди которой зажелтели редкие одуванчики, некоторые кусты пустили лист, конвойным солнце до красна обожгло шеи, а небо манило бескрайней голубизною, редкий раз упирая взор в молочные букли облаков с золотистой каймой. Погода устоялась, и лето было не за горами.
Между тем в сырой камере тюрьмы на угловых нарах у окошка старый вор Дыка, из прихоти несуразного своего характера, придумал некстати пошутить и медленно отходил в мир иной. По годам для подобной затеи Дыке было, в общем-то, рановато, если бы не дурацкий случай. И как знать, как бы оно покатило, не ввяжись он в скоротечную жестокую свару с поножовщиной неделей ранее. Затеяли драку «красные» во время прогулки. Уже год «черные», пользуясь слабостью характера недавно назначенного смотрителя, бессовестно кутили, отчего окончательно разболтались и, как говориться, приотпустили вожжи. Сексоты не преминули воспользоваться безответственной прорехой поведения «черных», чтобы окончательно установить в лагере свое господство.
Погибших было трое, а вот порезанных оказалось достаточно. Одному даже выкололи глаз. Лазарет был переполнен. Выбитые зубы и переломы ребер в счет не шли. С этой безделицей драчуны справлялись самостоятельно, зализывая в камерах раны с помощью подручных средств и советов товарищей. Легко раненные, заточенные в качестве наказания в промозглые и густо пахнущие вперемежку с хлором плесенью карцеры, теперь вынужденно соблюдали пост и от души забавлялись непроглядной скукою.
Дыку подвели собственные ноги. Его возраст вступил в ту пору, когда годы начинают давать знать о себе. Ноги, которые на воле признавали только изделия из натуральной кожи, и на которых обувь всегда сидела плотно, последнее время ныли, отчего Дыка вынужденно подбирал казенные шузы размером больше. Из-за хлябающих ботинок во время свары он запнулся и, неустоявшего на ногах, в кровавой суматохе здорово пнули под правый бок. Вор слёг.
За неджентльменский поступок ударившего лежачего «черные» поклялись вычислить и покарать, «посадив на пику» подлую душу. За судьбу обидчика Дыка не очень волновался. Старик знал, что приговор при любом раскладе в исполнение приведен будет; по его разумению, каждый оступившийся должен отвечать за свои проступки – собственно сама его масть не позволит мазурику остаться безнаказаным. Но случайному бросалось в глаза, что больной чем-то всерьез озабочен. Дыка явно мусолил думку.
Занять койку в лазарете «бубновый» наотрез отказался, и тюремный доктор навещал пострадавшего в камере. В первый же осмотр опытный медик констатировал любопытным разрыв печени у капризного пациента, сказав: - Тут, братцы, пятьдесят на пятьдесят - от Бога всё зависит. После чего вынул из кармана и положил на тумбочку две упаковки «Но-Шпы».
- Всё чем могу, так сказать, – небрежно обронил верноподданный Панакеи и удалился в медпункт, бросив через плечо - достаньте больному трав, пусть попьет.
Если обернуться к портрету вора, всякий бы не нашел в нем ничего особенного и уж тем более не определил бы в нем законоотступника. Любой бы узнал в небольшого роста стареющем человеке с пепельными волосами и светло голубыми глазами, может излишне цепкими, но никак не жестокими, обычного среднестатистического россиянина. И при встрече непременно подумал бы, что старик некоторым образом причастен к строительной части или складскому учету. Хотя из неполных шестидесяти Дыка семнадцать лет провел в тюрьме, и не раз пускал в ход самодельный стилет с наборной рукоятью, криминальное в нем никак себя не выдавало. Углядеть в нем эту сторону не представлялось возможным, а неброская татуировка на безымянном пальце левой руки - так подобного пруд пруди в любой забегаловке. Впрочем, манера составлять предложения, излишняя осторожность в высказываниях и тщательный подбор слов сведущему человеку могли дать наколку кто перед ним находится, но только очень сведущему.
К своему образу жизни Дыка относился философски. Раз уж на роду написано, к чему противиться – было его любимой отговоркой. Детство его было обычным для ребенка трущоб русской глубинки. Окраина провинциального городка. Разрушающийся покосившийся домик с текущей в коридоре крышею. Щелястый сортир с дверью на одной петле. Жалкий забор из выветренного серого штакетника со скрипучей калиткою. Уставшая мама, за копейки работающая дворником. Бабушка - инвалид. Бесцельное шляние по пустырям и свалкам с такими же голодранцами. Неиссякающее чувство голода. Луки, рогатки, видавший виды и с восьмеркой в заднем колесе и шлангами вместо камер велосипед, синяки, заработанные в дворовых драках. Тройки в школе и полное непонимание к чему учить ненавистный немецкий язык, если деда убили фрицы.
Первый раз на зону Дыка загремел по малолетству. Искушение насладиться деликатесами и хоть на мгновение вырваться из нищеты было так велико, что он, не задумываясь, вместе с подельниками забрался в гастроном. Полукопченая колбаса, от запаха которой кружило голову, и которую в тот раз он не жевал, а, давясь от жадности, проглатывал кусками, обошлась Дыку в три года колонии и долгие слёзы матери. То короткое удовольствие и вслед материнское горе на всю жизнь отпечаталось в памяти ранимого юноши.
Коммунистическая партия благосклонно прощала себе умение жировать за счет других, с уважением относилась и зачастую самолично участвовала в крупных мошенничествах и аферах, снисходительно прощала народу поголовную нищету, но не прощала мелкого воровства. Голодный обыватель имел право добросовестно трудиться, не покладая рук, на благо страны, а вот на подобное деяние даже от безысходности закон прав не предусматривал.
В зоне на невзрачного, но любознательного и сентиментального паренька нашелся «учитель». Он распознал в нем мятежный дух и несгибаемую волю, потому и приобщил жилистого юношу к чтению. Книги же, в особенности историческая их часть, сначала пробудили в новоявленном зеке протест, а позже и укрепили в сознании, что любая власть в государстве более преступна в своей сути, чем распоследний кровожадный бандит.
Вор же с политическим убеждением, со своим взглядом на жизнь, будучи идеологически подкованным правдорубом может и представляет серьезную угрозу власти. Поэтому довольно скоро Дыку взяли на заметку спецслужбы, и жизнь его с этого времени утеряла сочность. Ему не было двадцати трех, а он уже числился в особо опасных. И это наложило определенный отпечаток. Нет, захватывающих душу эпизодов было достаточно. Вызывающие ахи женщины, ослепительные кутежи, недолгие промежутки сладкой воли и торч на "малинах", жестокие драки, стряпня темных делишек, облавы и прочее довольно полакомили воровское сердце. Но даже эти яркие события не могли изменить общего черно-белого фона. Жизнь этого человека была схожа с тундрой – полыхнет кратко весенним цветением и тут же надолго погрузится в безжизненные снега.
Только на пороге смерти Дыка понял, что серое его бытие определила хорошо продуманная и замаскированная спецслужбами изоляция. Раньше он об этом как-то не задумывался; всё времени не было. А сейчас размышления натолкнули его на эту мысль, и, анализируя минувшее, он, вдруг, понял, что многое не могло случаться само по себе, а было ловко подстроено, как и роковой удар в печень…
От подобных выводов настроение портилось. Выходило, что его здорово надули. От мысли, что можно много лет не подозревая жить по чужому лекалу, так сказать "на поводке" становилось мерзко.
Вся семья Дыки – он да доживающая в одиночестве век одряхлевшая мама. Дети у него, скорее всего, были, но Дыка никогда не интересовался этим, а мимолетные женщины, верно, боялись уведомить весьма значимое имя о попадании в неожиданное неловкое положение. На зоне Дыку обстирывали шныри, на воле - легкие подруги.
Первой ходкой на зоне он обозначился под другой фамилией. Но вскоре после выхода из тюрьмы он вынужденно сменил эту данность. К слову сказать, и повзрослел Дыка после первой ходки, как-то сразу повзрослел. Причина этим изменениям была веская. С мальства Дыка гордился прадедушкой, который, будучи коммунистом, погиб в гражданскую. И только после зоны Дыка узнал всю неприглядную сторону родословной.
Дернула его нелёгкая после срока посетить захудалую донскую станицу. Тому способствовала заплаканная мать, по прабабушке урожденная Дыкина, из зажиточного казачьего рода, желавшая всеми силами оградить непутевого сына от дружков. Она-то и уговорила отпрыска навестить дальних родственников и пожить немного в отдаленном селении. И все бы ничего, но на беду нашлась местная говорливая востроглазая старушенция. Оказавшись случайной свидетельницей далеких событий, она, будто в насмешку, выложила Дыке горькую правду о его "героическом" предке. Во время застолья хватили самогону и начались разговоры о жизни, где дошло затронуть и прошлое.
-Тю, та грец с тобою, - встрепенулась разрумянившаяся бабка на скромное упоминание Дыкой о подвигах прадеда, - Хто казав, шо твий прадед був герой? Вин такий же герой. як с козы балэрина. Казать начистоту так щэ тот був пакостник твий прадед? Сибирска оспа слаще, отсохни мий язык, чи хучь от тута и провалиться минэ на мисте.
Дыка попытался было возразить, на что бабка как отрубила: - Казать тоби, дитятко, хто був твий пращур? И понесла, понесла...
На деле из её рассказа выходило совсем гадкое и плохо умещалось в неокрепшем сознании: его прадед - мот и пьяница. Косой сажени в плечах, но с мужичьей смекалкой хитрющий босяк в семнадцатом примкнул к банде зеленых, где был на посылках по хозяйственной части. Состоя в банде, он не упускал возможности пострекотать из "Максима" по "краснопузым", о чем как-то похвастал по пьяной лавочке. Когда же банду разбили, он, уцелевши, рванул на пока еще сытный и теплый Дон. Там, пользуясь неразберихой и понимая, что расклад выпадает в пользу Ильича, ловко утаил прошлое и в образе матроса-балтийца примкнул к большевикам. Руководствуясь принципом, что рыло должно быть поближе к кормушке, он втерся в доверие тыловикам и также "зажигал" по линии войскового снабжения. А несколько спустя под благовидным предлогом умудрился стать членом партии. Новоявленный принципиальный революционер повел себя сообразно своей животной натуре. Оборотень с энтузиазмом включился в раскулачивание, и, пользуясь безнаказанностью и вседозволенностью, пошел вразнос, не давая проходу бабам, изгоняя семьи с насиженных мест, избивая до полусмерти непокорных, а порой и стреляя невинных. - Победителей не судят, - частенько изрекал садист, напиваясь вдрызг.
Почти год верзила безбожно кутил, предаваясь блуду и нагло списывая продовольствие на якобы разбитые беляками обозы и сбывая налево излишки. Там, на Дону, и женился, хамски обрюхатив дочь раскулаченных им же Дыкиных. Но, сколько веревочке не вейся…
Бурная деятельность идейного борца внезапно оборвалась осенним утром 19-го. Победителей, конечно, не судят, но случается их казнят.
Белоказачий разъезд услышал в степи нестройное пение. На трёх подводах красноармейцы везли провиант одному из кавалерийских эскадронов, что был расквартирован на брошенном хуторе. На первой телеге расположилось четверо в новехоньких буденовках и при оружии. На двух других сидели три бабы и маленькая девочка. Один из бойцов, по всему главный, безмятежно дрых, хорошо уработавшись с очередной селянкой на сеновале, а трое тянули пьяными голосами заунывную песню. Когда казаки окружили обоз, один из пьяных певунов, увидев беляков, попытался выхватить маузер. Этого казаки тут же зарубили. Двух других они стащили с телеги, отвели в балку и застрелили. А разбуженного шумом и ничего не понимающего Дыкиного прадеда, спустя минут пять после расправы над сослуживцами, повесили на ближайшей подходящей акации. О том, кто спящий, разьезду пожалилась одна из баб, не избежавшая грязных лап нахального ленинца. Когда непроспавшуюся скотину волокли к петле, тот только мычал и страшно таращил глаза на импровизированную виселицу. Зарвавшегося вояку казаки вздернули, поржав напоследок. Обоз реквизировали, а баб отпустили с миром.
По всему получалось, что заслуженный прадед Дыки ни какой не герой, а напротив – приспособленец и негодяй. Некоторое время Дыка не верил злопамятной старухе с противным взглядом. Но, умение сопоставлять редкие сведения и эпизоды, вникая в краткие обрывки белой эмиграции, которые, несмотря на запреты, всё-таки ходили в народе, внимательное слушание станичных баек о лихом времени, подвигло его сделать неутешительный вывод и тут же сменить фамилию из стыда за предка. Дыка очень сильно переживал. - Ну, ладно, этого подлеца повесили. А кто ухитрился выжить? Такие-же лжекоммунисты, которые заняли теплые места и умудрились передать их по наследству? - размышлял он, - чему верить-то в этой стране?
От предка-большевика Дыка унаследовал приступы неконтролируемой ярости, а по материнской линии - упрямство и долготерпение. Второй раз зона встретила уже Дыкина и вскоре, упростив, переработала в Дыку.
Были ли у Дыки в крови руки? А Бог его знает. В протоколах этого засвидетельствовано не было. Дать же отрицательный ответ я тоже не могу, ибо полагаю, что сыскать настоящего вора без этой малости представляется определенно трудным. Да и не быть жестоким и без свирепого нрава вору высокого полета просто невозможно. Ведь если тебя желают убить, то неловко защищаясь можно запросто и зарезать страждущего. А Дыку убить хотели, и не раз.
Кому-то он мешал, скорее не он сам, а его мировоззрение, внутреннее устройство. И мешало оно кому-то настолько сильно, что как только Дыка слег, тут же набрали силу ранее едва приметные слухи, будто он ссученный. И заинтересованная в этом сторона так расстаралась, словно желала заживо вычеркнуть авторитета, будто того и не было. Тем не менее это не помешало Дыке отомстить, обтяпав последнее свое посмертное дело.

Несмотря на обилие травяных сборов, Богу оказалось угодным принять самое невыгодное для Дыки решение, и вор медленно отдавал концы. После очередного осмотра лекарь дал не более пары суток умирающему, прося утаить это. Но Дыка, видимо, и так всё понял, потому наступившей ночью велел «шестеркам» обеспечить условия и позвать к себе на разговор Маклера, чем немало удивил рыжего громилу.
Маклер имел претензию к Дыке и при случае не преминул бы высадить тому финку, о чем Дыка хорошо знал. По жизни этот маститый мордоворот был глуп. Делая ставку на недюжинную силу он никогда не искал причин, считая, что "катать вату" занятие никчемное. Камнем преткновения между арестантами стала неожиданная смерть Баритона, которому Маклер был другом детства.
В противность габаритам, дебелый детина обладал кошачьей походкой. Дыка придремал и не слышал, как подошел Маклер, потому и вздрогнул, когда открыл глаза и увидел верзилу.
- А-а-а... Всё пугаешь? Репертуар не устарел, не пора ли сменить? – просипел Дыка.
- Каждому своё. Не могу отказать в удовольствии понаблюдать испуг, вот в чем дело-то – осклабившись, сьёрничал урка, высказывая своё превосходство.
- "По бабушке" тасуешь? – вопросил вор и подумал, - Ишь ты, в башке солома, а ерепенится, что тот ерш. Ну-ну, герой, поглядим, кто из нас в роли дамы будет, - и после недолгой паузы: - Что, в горло готов вцепиться? случай подходящий - в лоб резанул обреченный Дыка и добавил - Угомонись, я смерти не боюсь. Видишь, вон в том углу «косая» дожидается? Недолго мне осталось. Присядь-ка, пошебуршим. Стараясь скрыть боль, Дыка сдвинулся к стене.
- Разговор или так? – легкомысленно обронил Маклер, но присел на край койки и невольно правой ладонью коснулся ловко упрятанной заточки.
Это движение не ускользнуло от острого взора Дыки. Ухмыльнувшись, вор изрёк: - Не мацай пера, когда плохо разобраешь собеседника. А то ить ответ недалёк, на сходе объяснять придется.
И вдруг внезапно вскинулся и, к немалому удивлению Маклера, вор метнул заточку, которая с глухим звуком воткнулась в дверцу тумбочки. Маклер покраснел от злости. Как это ему удалось много лет таить такое умение? Надо же! - понеслось в голове Маклера, и на лбу выступила испарина, а между лопаток пробежал неприятный холодок. Он понял, что Дыка пас его и заблажься тому расправиться, Маклер давно бы примерил деревянный макинтош. Это вконец запутало и расстроило бандита.
- Не забывайся и успокойся, ты мне нужен живым. Это мне теперь стоит поволноваться. Я без оружия, а не ты - оборвал вор нехорошие мысли, и Маклер понял, что он очень мало знал Дыку и вызван им неспроста. Хорошо бы чего лишнего не ляпнуть, - подумал Маклер.
- Знаешь за мою ходку? – тихо начал вор.
- Много наслышан, не «стиры катаю» - последовал ответ гостя, немо намекая на шныряющие по углам камер слухи об обстоятельствах последнего дела. Вину в гибели Баритона во время налета на кассу приписывали Дыку, а от этого и считалось, что авторитет ссучился и репутацию подмочил.
- Наслышан, это хорошо. Да не по теме. Слышал звон… Или ты тоже принимаешь меня за гниду? – повысил тон беседы Дыка, уверенный, что это так.
- Нет, что ты! Успокойся, но ты проясни мне этот замут.
- Ладно, скажу, да не песенку. Баритон сам виноват, и меня сильно подвел. Не владел собою стервец, через край горяч был. Не к месту пушкой большой любитель был размахивать. А надо бы холодным разумом ему жить…
Я в тот раз лишь по случайности пулю не схлопотал. Вовремя понял, что дело провалено. Доведись мне не задрать лапы, а дернуться сгнил бы уже. В зоне говорят, что ты вот умный; знать обязан раз так – ни один вор авторитет из интереса так ронять не станет. Не клоуна корчим, когда "мыло варим". Это для закона и молокососов расклад, что я совесть потерял. Ну и пусть им. Думаешь, не знаю, что бают? Знаю. А разве кто взял смелости приписать мне это в самом деле? Не слыхал за такое из мира?
- Да не-ет, - невнятно протянул Маклер.
- И не услышишь. Кто знает Дыку, глупое нести не станет. А менты пусть дурку хавают, с них станется.
При наступившей паузе размышляющий Маклер в темноте рассмотрел, что лицо собеседника усеяно крупными каплями пота и понял, что Дыке должно быть очень плохо.
- Ладно, хорош о пустом, - снова начал Дыка, - задуманное надо бы завершить. Не терпля недоделок. Мой дембельский аккорд так сказать. Вот давай и перетрем. Или не интересно?
- Да как же, - спохватился Маклер, в голове которого промелькнуло, что умирающий на воле оставил тайник и думает ему довериться, - интерес к хорошему делу всегда имею, серьезный интерес.
- Я скажу, а ты думай. Ту кассу, на которой погорел Баритон надо брать.
- Как! – аж подскочил Маклер.
- Ты это, потише. О деле шепчем, а ты горло дерёшь. Разве так можно? Нехорошо. Знал я, что непоседлив ты, да не брал в толк, что через край заранее кипятишься. Нехорошо…
Маклер почувствовал тревогу и легкий озноб. Из-за сволочного своего характера он мог лишиться доверия вора. А если заговорил Дыка, то стоило бы послушать. Этот так молоть не станет. Верно старый хитрован что-то весомое замышлял, стоящее. Да не судьба. Вот и решил передать наследие.

Каждому предписано споткнуться душою, ранить её. Кто о любовь искалечится, кого смерть близкого надломит. И Дыка не избежал этой участи. Это произошло на Енисее. Вторую ходку вор начал с побега. Дело случая. Завели его в кабинет на пересылке и пока туда-сюда носились с докладами и горланили оформители, надзор ослабился. Тут осужденный и юркни в щель. Да тикать. К ночи выбрел на огонек. Небольшое село у реки. Постучал в окно глянувшегося дома. Отворил дверь хозяин. Кряжистый мужичок, поздоровкался, нараспев спросил:- что гостю потребно. Вслед маленькая женщина платком убрана. Впустили нежданного посетителя. Чистота, уютные занавесочки, скатерки. Вкусный запах доброго дома.
Хозяева как раз ужинать собрались ну, и "путешественника" за стол.
- Мать, плесни-ка нам - скомандовал глава семьи.
Та молнию было метнула, но тут же погасила недовольство и вынесла прохладную бутыль.
Выпили. Дыка сразу понял, что распознали в нем беглеца. Но молча терпел незаконник буравящие взгляды. Как поели, вышел с хозяином на крыльцо. Раскурились. Тут сам и затеял беседу. О жене рассказал, какая ему баба добрая подобралась Богом, о сыновьях хороших малых, что в тайге промышляют зверя. О себе говорил мало, но так, что выжимал слезу, слезу зависти к этому простому человеку. И такая Дыку охватила тоска, хоть бери и вешайся.
- Молод ты, ох молод. Что скажу не прими за обиду. Нехорошее ты, парень, затеял. Вертайся-ка обратно, - закончил разговор хозяин, - не дело от себя бегать. Как ни крутись, а себя не перепрыгнешь. Оно хоть зло и имеет право на жисть, а себя под него равнять не нужно. Положенное смиренно прими. - и, помолчав, добавил - Преночуешь и вертайся. Так оно лучше.
Наутро Дыка, немало удивив служителей закона, вернулся под арест. Как ни старались выбить из него причину скорого возвращения, так ничего и не узнали. Стыд за свою, пусть минутную. слабость не позволил Дыке предать огласке свои переживания. Поорали конечно, от бессилия избили, но этим и обошлось. Дело о побеге заводить не стали, но постарались и законопатили странного арестанта в тюрьму, пользующуюся самой дурной славой среди уголовников.

Если бы не карячился близкий уход Дыка и не думал бы затевать эту игру. Задуманное он готовил себе. Слишком соблазнителен был куш. Но карты судьбы выпали самым паскудным образом, и Дыке пришлось сходу изменить планы. Ох, как же он не любил необдуманных поступков!
Кличку Фанту дал он, причём случайно. Это слово само по себе "легло на ноты".

Рейтинг:
0